Tags: шиза

Rainbow

Многие считали его дураком. Ну, а почему бы и нет? Я бы тоже так думал, если бы не знал подоплеки. Он всегда радовался дождям, особенно проливным, даже если они застигали его врасплох. Впрочем, моросящие и длиной в сутки и более дожди он тоже любил пуще ясного небосвода.

Он не любил мокнуть.

Collapse )

 

ставки сделаны, ставок больше нет...

Время крепко за полночь. Лампа дневного света на своем последнем издыхании устроила в забытом Богом подвале разговор со стенами на некоторой новой вариации языка Морзе: короткие и длинные вспышки света, чередующиеся  с нарочито жужжащей темнотой. Через тишину и сырость пространство мерят шагами трое.

Тот, что впереди, одет в черное и неуместно аккуратное пальто, под которым можно разглядеть расстегнутую на последнюю пуговицу рубашку новогодней белизны. Он не красив, но притягателен своим четким пониманием превосходства над пространством. Небезосновательным, надо сказать. Спутники – невысокого роста азиаты в серых кардиганах, каждый нерв которых оголен для раздражения, каждый мускул которых готов к ответу. Кожа их подошв непривычно ласкова к бетонным плитам, выстилающим пол, и они в ответ отстукивают неким подобием музыки, которым только способны реагировать, будучи не совсем уж буржуа.

 

Collapse )

 

Кашка

… и тогда он начал ездить в поездах. Дальнего следования и пассажирских, которые идут куда-то в неизведанные концы нашей родимой одной седьмой (сейчас, кстати, совсем перестали эксплуатировать эту пропорцию, так что пишу наугад) части суши. В самом начале это было обыкновенной придурью, которой не слишком обычные люди столбят за собой право называться так.  Он пришел на вокзал  и купил билет до станции Ртищево. Название станции было выбрано за 3 часа до покупки билета из полного списка пассажирских ЖД станций России. Ему было совсем нечего делать в Москве, и это нисколько не приближение, а такое вот абсолютное «совсем», а поезда он любил и считал их прекрасными, верьте мне.

 

Collapse )

 

переписка

Он пишет ей:

Здравствуй, Вера.

У нас отключили горячую воду. Я думал, в этом году не станут: август за окном. Отключили. В городе пахнет пробками и осенью, но больше осенью, умирающими листьями.  Я купил себе новое пальто, тебе бы понравилось, я знаю: коричневое и до колен. А ещё я выучил все-все песни Коула и вечерами пою их дома. Жаль – никто не слышит. Знаешь, а магазин на углу закрыли. Да. Там теперь продают какие-то железки, я не разбирался.

Вчера приходил Андрей. Сидели с ним долго обсуждали наши юные жизни. Сошлись на том, что все потеряно окончательно и безвозвратно. Играли в дурака. Ожидаемо, оба проиграли. А потом он уехал. Спрашивал – где ты? Я сказал – в командировке. Не люблю с ним обсуждать это.

Я соскучился. Правда. Мне тебя чудовищно не хватает. Я подумал тут. Возвращайся! А?! Правда, возвращайся. У меня ведь все готово. Я, кстати, купил новые подушки. Тебе понравится. Возвращайся.

Она пишет ему:

Гражданин, я в десятый раз отвечаю вам: здесь не проживает никакая Вера.  Я решительно не могу понять – зачем вы пишете сюда?

Он пишет ей:

Потому что вы отвечаете.

спокойной ночи, малыши

Голоса в тишине шепчут, что завидуют окна дома своим братьям окнам трамваев, потому что за ними кто-то постоянно меняет картинки. И о том, что в мороз под тридцать всех дождаться обязан водитель, он в маршрутке сидит стылой, он мечтает домой вернуться, его дома ждет сын и жена. Говорят про людей безмозглых, превратившихся в макросчетчик, тех, что словно удары курантов смерти в пермской пивной считают, сообщая с утра на работе: «их уже сто четырнадцать стало». Голоса. Они стонут о том, как сложно, засыпать и не видеть сказок, что клубились в башке недавно и теперь утекли совсем. Сквозь зрачки ли иль просто на ветре их однажды я выдул с кашлем, я не знаю, но кто-то стонет про бессказочье в тишине.

Голоса завывают ветром или куллером от ноутбука, но уж точно не чьим-то дыханьем. Да, совсем стопроцентно ни чьим. И смыкая глазные веки, и укутываясь в одеяло – я им тихо «спокойной ночи» говорю, и они мне в ответ. Потому что пустые фразы иногда в дефиците в жизни, иногда в профиците в смерти. В общем, надо ложиться спать.

ропщется мне

Осень толпится в городе у его выходной двери, поправляет шарф нервно, ворот выше и до последней пуговицы. Если ты когда-нибудь вспомнишь меня – пожалуйста, рьяно реви. Я тебе на подмогу пришлю аромат свежесрезанной луковицы. Моя жизнь происходит несколько безнадежно в плане сбора воедино мозаики из слов, прикосновений, шепота и запаха твоих волос. Я однажды даже вывесил на балкон белесое стыдное знамя. А потом кто-то крикнул «слабак», и я его вместе с ветром домой занес. И несметных сокровищ не брошу к ногам твоим заслужившим право в своей неземной походке не прикасаться к земле вовсе. И не стану с тобою делиться просторной пустой отравой теплоты моих снов и отчаяния пробужденья после. Это все безнадежно: перебираю смыслы, слова и звуки. Осень опять-таки толпится в городе у его выходной двери. Из таких болот достают только самые нежные руки. Если ты когда-нибудь вспомнишь меня – просто сотри.

(no subject)

Однажды ночью он ушел, не закрыв за собой двери. И сразу не понять от того ли, что смел или просто терять нечего. А может быть, он просто намекнул кому-нибудь чужому, мол, теперь это твое собственное жилище. Заходи да существуй. Скорее всего, так и есть. Потому что демонстративно обезличил пространство квартиры со всеми этими снятыми и выкинутыми фотографиями в рамках и магнитиками, прилепленными к оборотной стороне мусоропровода.

Однажды ночью он ушел, оставив телефон выключенным и без sim-карты. В конце концов, любому может надоесть разочаровываться, осознавая в каждом поступающем звонке ещё один провал, по той причине, что это опять не она. И вскакивать ощетинившимся ежом, втыкая в себя самого сотню иголок при получении любой СМСки – право дело, весьма спорное удовольствие.

Однажды ночью он ушел, не продумав свой маршрут до мелочей. Он не стал искать на Яндексе промежуточные точки в движении, сверять время прибытия и совершать кучу нужностей для благополучного прибытия в точку назначения. В этот раз её просто не существовало.

Однажды ночью он ушел. Однажды ночью он вернется. Или нет. Все равно. Всем.  

приятная шизофрения

Так обычно и случается в моей жизни, что я уже ощущаю вполне и без преувеличений пьянящее чувство влюбленности в саму идею близости с конкретной девушкой, а номер этого самой девушки я наизусть совсем не знаю. Ну, благо телефонные книжки и прочие радости техногенной эры и меня не обошли стороной, но все равно, как-то исключительно обидно – не помнить. А эти записные книжки – их так весело листать, перебирая в голове ворох дней и слов. И можно даже пару раз по кругу, чтобы никого не забыть вспомнить, каждому улыбнуться или раскашляться в ответ на материализующийся где-то под языком привкус горечи.

Ну да, нашел. Это ведь твое имя, с именем я не мог ошибиться. Или мог? And, Action!

- Здравствуй, Имя.

(Привет, моя солнечная и единственная в данную секунду радость. Привет, моя особенная мечта).

- Как ты, как дела?

(Тебе ведь плохо, когда без меня? Ну скажи уже, что плохо.)

- У меня тоже, все хорошо.

(Теперь у меня все совсем плохо.)

- Я соскучился по тебе. Давай встретимся.

(Я не могу, чтобы все закончилось, и тебе было при этом не плохо.)

- Куда угодно. Можно кстати в Косту, тебе ведь там нравилось?

(Солнце мое, да я для тебя хоть на край земли, хоть в ад и обратно, чего уж говорить про Старый Арбат. И да, я все ещё помню твои пункты и кнопочки.)

- Да, было бы замечательно. А ты сможешь завтра?

(Ну, смоги, пожалуйста, завтра. У меня потом до конца недели друзья и работа по расписанию, а встретиться ну прямо таки позарез нужно.)

- Значит завтра в шесть. Я буду тебя ждать. Пока-пока.

(Представь только! Я приду на целых 10 минут раньше, и БУДУ ЖДАТЬ!)

 

А потом ночь: мысли с колой, виски с колой. Потом кола заканчивается, и начинаются просто виски. И я на самом деле приезжаю к 17.50. Сажусь за столик на мягкий диван и начинаю примерять на себя всякие разные красивые позы. Ты приходишь вовремя, и я улыбаюсь этой твоей пунктуальности. Соскучилась, значит. В очередной раз напоминаю тебе, о том, что в моей жизни нет ничего масштабнее и важнее тебя, выудив из памяти твой любимый вариант исполнения кофе. Иду к стойке и заказываю для нас. Долгие беседы под канонаду взглядов огорошенных посетителей. Они, наверное, думают, что тебе чертовски повезло, и всматриваются в мой рот, пытаясь выудить из него самые мудрые, самые нужные и важные слова. А потом я повторяю ритуал у стойки. И опять возвращаюсь к тебе. Раздражает исключительно наличие пустых чашек на столе. И если мои забирают, то твои так и остаются лежать.

А потом мы встаем и уходим. Я провожаю тебя до метро, мы прощаемся легким прикосновением рук. А потом ты, уже отворачиваясь, нехотя забираешь свои пальцы из моей ладони, а я их совсем медленно отпускаю, чтобы насладиться твоей улыбкой. И иду куда-то дальше в сторону Тверской. И все бы хорошо, если на столе в кафе не остались бы стоять твои 3 чашки непочатого кофе, а парочка в углу до сих пор бы не обсуждала громкого одинокого сумасшедшего.

все настоящие...все честные

Все настоящие слова, все честные отданы на откуп нелепым паузам между "Здаравствуй" и "Как ты там?". Просто обмен взглядами, просто жива-здорова и ладно.
Хронологическая несправедливость заключается в сосредоточении всех поводов встретиться в малом отрезке времени. Когда у тебя вечером остаётся три сигареты, ты конечно же делишь пространство до сна пополам, и одну на утро. В этом есть и смысл, и некая рациональность. А у нас с ней не так приключилось, и даты сплетаются в раннем периоде года так плотно, что после имеется около трех сотен дней в ожидании новой дозы. Это смешно и, наверное, даже нелепо. Когда нет никаких причин - появляются поводы. А потом этих поводов становится невыносимо мало, а потом выносимо. И каждый раз прощаться навек с её голосом, и каждый раз повторять всё самое ностоящее и честное в последней нелепой паузе между "Вот и приехали" и "Пока".