Tags: стихи

Николай Звягинцев

Он пистолет, а ты балерина.
Он подумал, ты повторила.
Пусть биограф его героини
Вспомнит фамилию или имя.

Разве ты знала, когда ловила,
Спускаясь в Монмартрскую котловину,
Где живот, а где пуповина?
Его такой же, и с половиной.

В городе твоего пистолета
Целая улица птичьих клеток.
Сейчас он выключит ваше лето,
Выбросит ключ и пойдет налево.

Когда ты любишь - дрожишь, как заяц.
Когда не чувствуешь, замерзаешь.
Вот сидишь посредине зала,
Такая серая и с глазами.


Николай Звягинцев

на разрыв

Линор Золотоголовая Горалик.

Ахилл говорит Черепахе: повремени, ну, повремени,
Ну, погоди, повернись ко мне, поворотись, вернись,
Не ходи к воде, не уходи и не уводи меня за собою,
Я не пойду, остановись, посмотри – я падаю,
Подойди, подай мне воды, ляг со мной на песок,
Дай отдышаться, меня ведет,
У меня в груди не умещаются выдох-вдох,
Пощади, - говорит Ахилл, -
Потому что я практически на пределе,
Пощади, дай мне день на роздых, день без одышки,
День говорить с утра о малостях, жаться к твоей подушке,
День отвезти тебя к стоматологу, прикупить одежки,
День схватить за руки, когда лифт качнется,
День не бояться, что плохо кончится то, что хорошо начнется.
День, - говорит Ахилл, - только день,
И я снова смогу держаться, только день, - говорит, -
И мне снова будет легко бежаться,
Будет как-то двигаться, как-то житься, как-то знаться,
Что ты все еще здесь в одной миллионной шага,
В ста миллиардах лет непрерывного бега,
Ты еще помнишь меня, - говорит Ахилл, -
Я вот он, вот задыхаюсь тебе в спину?

Черепаха говорит Ахиллу: слушай, ты чего это, что такое?
Все нормально, гуляем же и гуляем, что тебя вдруг пробило?
Посмотри, какая ракушка, посмотри - соляная кромка,
А давай дойдем до воды, скоро можно будет купаться, скажем, через неделю.
Слушай, посиди секунду, постереги мои туфли.
Я хочу намочить ноги, думаю, уже нормально.

Ахилл говорит Черепахе: это ад непройденных расстояний,
Ад полушага, ад проходящего времени, следов от его ожога,
Ад перемен души, - говорит Ахилл, -
И я все время не успеваю, не догоняю тебя
И не забываю, какой ты была полторы секунды назад,
Какой ты была на предыдущем шаге, на перешейке,
На прошлогоднем песке, на снегу сошедшем,
Вот что сводит меня с ума, - говорит Ахилл, -
Вот от чего я шалею,
Я пробегаю пол-души, чтобы оказаться душою с тобою,
Чтобы душа, - говорит Ахилл, - в душу, душа в душу,
Ты же переворачиваешь душу за этот шаг,
И вот я уже дышу, как на ладан, а ты идешь дальше
Даже не понимая, не понимая даже,
И это, - говорит Ахилл, - я не в упрек, это, - говорит Ахилл, -
Я не имею в виду "не ходи дальше",
Это я просто не понимаю, как мне прожить дольше.
Это так надо, я знаю, я понимаю,
Это иначе не может быть,
Но я хочу подманить тебя и подменяю себя тобою,
Какой ты была полторы секунды назад,
Но это же не обманывает никого, даже меня самого.
Это бывает, такая любовь,
Когда не достать и не дотянуться
Сердцем, губами, воплями, пуповиной,
Не вообразить себя половиной и тебя половиной,
Но навсегда учесть, что воздух будет стоять стеною
Между тобою и мною.
Я понимаю, - говорит Ахилл, -
Тут не может быть передышки и никакой поблажки,
Потому что это послано не для
блажи
И не для двух голов на одной подушке,
Но для того, чтобы душа терпела и задыхалась,
Но не подыхала, не отдыхала и поэтому бы не затихала,
И тогда, - говорит Ахилл, - понятно,
Что мне не положено отлежаться у тебя на плече, отдышаться,
А положено хоть как-то держаться.
Я не догоню тебя, - говорит Ахилл, - не догоню,
Это, конечно, ясно, не догоню,
Но наступит миг - и я вдруг пойму, что дальше бежать нечестно,
Потому что если еще хоть шаг – и я окажусь впереди тебя,
Ибо все закончится, завершится,
И тогда еще только шаг – и ты останешься позади,
И это будет слишком страшно, чтобы решиться,
Испытание кончится, все решится,
Можно будет жаться друг к дружке, есть из одной тарелки,
В зоопарк ходить, и будет легко дышаться,
Только все уже отмечется, отшелушится,
И душа вздохнет тяжело и прекратит шебуршиться.
Никогда, - говорит Ахилл, - никогда, понимаешь,
Ни дня покоя, никогда, испытание, - говорит Ахилл,-
Это вот что такое:
Это когда ты гонишься, а потом понимаешь,
Что вот - протяни и схвати рукою, только зачем оно тебе такое?
Все, что ты должен взять с этого пепелища,
Это себя, ставшего только еще страшнее и гораздо проще,
Все, что ты получаешь в награду за эту спешку -
Это не отпуск с детьми и не пальцем водить по ее ладошке,
Но глубоко за пазухой черные головешки,
Горькие, но дающие крепость твоей одежке.
Это я все понимаю, - говорит Ахилл,-
Но пока что у меня подгибаются ноги, сердце выкашливается из груди,
Пощади, - говорит Ахилл, - пощади,
Пощади, потому что я практически на пределе,
Пощади, дай мне день на роздых, день без одышки,
Пощади, ну, пожалуйста, сделай так,
Чтоб я до тебя хоть пальцем бы дотянулся,
Ну, пожалуйста, просто дай мне знать,
Что я с тобой не разминулся, не загнулся пока, не сдался, не задохнулся!

Черепаха говорит Ахиллу:
Да прекрати же, пусти, ты делаешь мне больно!

просто

Если снова дышать, после долгой разлуки с жизнью,
То как будто про легкие надо мыслить,
Раздувать их, сжимать и опять по циклу.
Это нужно сперва, а потом привыкну.
Если жарко терпеть окончание боли -
Расстегните мне грудь на любые ребра,
И, пожалуйста, нежный массаж сердца.
Если больше не можется этим греться.
Если быть оголтелым, влюбленным, глупым,
То без этих вот песен про древних трупов.
Заменяется весь балаган, вся труппа,
Приближение может быть в целом грубым.
Эта колкая вечность любви в пустоты
Раскололась на сущности и осколки,
Разболталась душа и расхлябан остов.
Просто жить нужно дальше. Вот так вот. Просто.

просто отрыв башки

nostradamvs 
Сочинение по картинке для девятого класса

Мальчик играет, конечно, в мячик, мальчик от девочек мячик прячет, если найдут эти дуры мячик, бросят в соседский терновый куст. Мальчик ушёл далеко от дома, местность не очень-то и знакома, но по неписанному закону думает мальчик: «Сейчас вернусь». Мячик цветной и живой почти что, праздник для радостного мальчишки, в первом составе у «Боавишты» или, на крайность, у «Спартака». Гол — аплодируют все трибуны, гол — и ревёт стадион безумно, уно моменто, всего лишь уно, слава настолько уже близка. Воображенье ему рисует: все вратари перед ним пасуют, он переигрывает вчистую всех Канисаресов на земле. Он — нападающий от рожденья, через защиту промчавшись тенью, сеет в соперниках он смятенье, кубки красуются на столе. Мяч улетает куда-то дальше, через дорогу, пожалуй, даже. В следующий раз-то он не промажет, хитрый кручёный — его секрет. Мальчик бежит за мячом вприпрыжку, не замечая машину, слишком быстро летящую на мальчишку. В этот момент замирает вре...

Мама готовит обед на кухне, рыбе два дня: не сварить — протухнет, после, закончив, устало рухнет, будет смотреть по ТВ кино. Пахнет едой и чуть-чуть духами, пульт управления под руками, что по другой, например, программе, тоже какое-то «Мимино». Рыба всё варится, время длится, ночью без мужа давно не спится, хочется днём на часок забыться, чтобы ни звука и темнота, только никак, ни секунды больше, нужно успеть на работу, боже, строже к себе — да куда уж строже, слышите, это я вам, куда? Ночью — сиделкой, а днём — на баре, маму любая работа старит, тут о каком уж мечтать загаре, губы накрасить — минута есть. В маму внезапно стреляет током, что-то сынишка гуляет долго, в ней просыпается чувство долга, тяжек, поди, материнский крест. Мама выходит, подъезд свободен, улица тоже пустует вроде, мама кричит, мол, ты где, Володя, быстро темнеет в пустом дворе. Мамы ведь чувствуют, где их дети: что-то не так, это чует сердце, что-то не то, ощущенье смерти. В этот момент застывает вре...

Виктор сегодня почти доволен, утром пришло sms от Оли, Оля свободна: в бистро, в кино ли, это неважно, но мы пойдём. Виктор влюблён, как мальчишка глупый, зеркалу поутру скалит зубы, носит букеты размером с клумбу, ждёт у окна её под дождём. Виктор на съёмной живёт квартире, классно стреляет в соседнем тире, Виктору двадцать, кажись, четыре, молод, подтянут, вполне умён. Вот, на неделе купил машину, планы на отпуск теперь большие, ехать с друзьями в Париж решили, Олю, возможно, с собой возьмём. Радио бьёт танцевальный ритм, Виктор пьёт пиво с довольным видом, надо себя ограничить литром: всё-таки ехать потом домой. Друг говорит: погоди, останься, скоро начнутся такие танцы, Оля заждётся, поеду, братцы. «Оля, — смеются, — о боже мой!» Виктор садится за руль нетрезвым, скорость он любит, признаться честно, медленно ехать — неинтересно, если ты быстр — то ты в игре. Виктор себя ощущает мачо, красный мустанг по дороге скачет, тут выбегает на трассу мальчик. В этот момент замирает вре...

Время застыло и стало магмой, патокой, мёдом и кашей манной, чем-то таким безусловно странным, вязко-текучим, пустым на вкус. Время расселось в удобном кресле, время не знает «когда» и «если», так как все эти «когда» и «если» пахнут не лучше, чем старый скунс. Если мальчишка не бросит мячик, мячик, естественно, не ускачет, мама, естественно, не заплачет, так, отругает, и это всё. Если водитель не выпьет пива, Оля не будет слегка игрива, сложится паззл вполне красиво: жулик наказан, Малыш спасён. Время не знает, на что решиться, вроде не хочется быть убийцей, только надолго остановиться — это неправильно, сто пудов. Там ведь немного, не больше метра, хуже для паузы нет момента, тут уж какие эксперименты, чуть с поводка — и уже готов.

Здравствуйте, дети. Себя устроив в шкуре любого из трёх героев, пишем об этом красивым строем, на сочинение — полчаса. Пишем, пожалуйста, аккуратно, буквы желательно, чтобы рядно, почерк красиво, легко, нарядно, так, чтобы радовались глаза. Мальчик застыл в двух шагах от смерти, Виктор не видит его — поверьте, маме — бумажка в простом конверте, пишем об этом сквозь «не могу». Пишем о том, что ни дня покоя, пишем о том, что мы все — изгои.


Если рискнёшь написать другое — я у тебя в долгу.

нашел... уникальные строки. Елена Ширман "Последние стихи"

Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днем удается все хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи —
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными, как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.
… Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и веселых писем,
Но я не умею, не получается…
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает недобрая «антиулыбка»,
И сердце мое останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжелым взглядом и тяжелой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жесткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь, как все чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мне мешает спать и умереть. … Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Все красивое на земле мне хочется называть твоим именем:
Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои — конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)
… Как в объемном кино, ты сходишь ко мне с экрана,
Ты идешь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
… Твое тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние и мне ничего больше не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы ее будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
… Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твое сердце,
Как твоя шинель, застегнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

когда мне было 19, я рефлексировал на почве первого снега вот именно так

Я сегодня был пьяным от счастья
И от снега накрывшего город.
Грязь осеннюю с улиц смывая,
Он был честен и бешенно молод.

Он упал и лежал в ожиданьи.
Город сонный во власти Морфея
Спал, не слышав снежинок шуршанье
О деревья в замерзших аллеях.

Ну а я, в безразльчие одетый,
Шел по снегу неловко ступая.
Шаг за шагом и метр за метром
От весенней любви убегая.

Но настигнутый эхом молчанья,
Я твой образ случайно заметил.
Снег - всего лишь эмблема прощанья,
Чувств сгоревших подтаявший пепел.

11

Что ещё сказать. Город скоро утонет в отсутствии зелени,
свои строения
погружая в густое небо.
Что ещё написать. Живем в беспочвенном ожидании лучшего,
сплетая кружево
из слов и причета.
Что осталось спросить. Когда же ты, наконец, опомнишься
когда растопишь снег
своего безразличия?
Десятая строчка приходит внезапным предвестником глупости под конец.
Все что осталось - история двух безнадежно разрозненных лучших сердец.