Tags: в конвертах без марок

идеальный мир с погрешность в счастье

Мне к тебе не пробиться сквозь лето, сквозь озябший от холода город. Между нами эмбарго и вето, это, в общем-то, главный повод.

Мир стремительно несся в осень и за август цеплялся когтями, и стонал перекличкой скорых, и кончался твоими словами. День за днем свет терял в количестве, в унисон жизнь теряла смысл, а вольфрам сиял электричеством, разум тлел не мечтами, но мыслями. Предсказуема жизнь до безумия, до прогноза погоды вечернего, отшлифована и обуздана, обрисована и очерчена.

И вдогонку кричать бессмысленно, и любить тебя расточительно. Я на вылет прошел выстрелом, это более чем мучительно. Это более чем неправильно, я не знаю, как выразить фразами. Я вообще не умею про главное, заменяя алмазы стразами. Я не полнил тебя трепетом, и с ума не сводил безучастием. Я обставил твой мир ответами, ты обставила мой счастьями.

Мне к тебе не пробиться сквозь осень, сквозь дожди и листвы скудность. Не осталось совсем вопросов. Умирает моё чудо.


сборная солянка мыслей ни о чем

Жизнь проходит. Заканчивается лето двадцать какое-то по счету, заканчиваются сны о тебе. Это так отчетливо заметно по смазанным лицам и далеким глухим голосам, практически по-Левитановски вещающих о безнадежном положении дел. Пережить. Пережить и родиться опять, из ничего, из чьих-то фраз и глаз, в которых детства столько, что оно уже практически заразительно. А потом жить, опять, получить шанс на то чтобы все не испортить в очередной раз, на финальную коммунальную обставленность жизни.

Несмотря на все неудачи последнего года, я не перестаю ощущать, что жизнь любит меня чертовки ласковым образом. А ещё я в точности знаю, что если мне надоест искать чудо в своей жизни, то я по-быстрому стану счастливым по канонам всеобщего понимания данного термина. Ну, то есть, я с легкостью могу ещё пару лет жить вот так вот с обрывами связи между мной и миром, разыскивая дистиллят любви, а потом просто соглашусь на приязнь и долгую счастливую жизнь с хорошей девушкой, земной, но такой вполне объективной красоты, и заживем мы очень складно.  

Вот только все это будет очень расточительным действом: во-первых, на одну жену мечты в доступном для холостяков наборе станет меньше, а мне, вроде как, и без необходимости, во-вторых, нас таких мало, кто может жить счастливее всех и горче остальных реветь слезами внутрь глаз.  Амплитудные души, преувеличивающие голоса. Но так интереснее.

Я пробовал жить спокойно, и сейчас во многом идеализирую фальшивые воспоминания об этом периоде. На самом деле было скучно. Я приходил домой, где засыпал не один, каждый день. Я встречал по вечерам кого-то с работы и гулял по магазинам в неодиночестве. И я обязан был быть счастливым, потому как любил и меня, потому что не было причин на противоположные чувства. Но со временем осталась пустота. Дни и месяцы летели один за другим, и я не помню целые куски своей жизни, которые слились в один большой и длинный день, про жизнь которой живут обремененные внуками. Зато я с точностью до каждого изгиба занавески помню день, когда мне  случилось испытать самую жуткую из всех вполне выносимых болей.

В итоге остается только амплитуда, только размер ощущений. Краски выцветают безбожно, потому что так устроен мир. Поэтому пускай оно заканчивается, это двадцать какое-то лето, и пусть ты будешь ко мне равнодушна.  Зато у меня найдется с десяток поводов для размышлений о жизни, зато это лето  назову твоим именем, и разуму будет, за что зацепиться лет эдак через десять.

красиво

Мне нужно жить красиво, говорить красиво и с красивыми голосами своим красивым обсуждать что-нибудь громче обычного. Потому что когда-нибудь я обязательно забуду заблокировать клавиатуру своего телефона, и он позвонит тебе наугад, скомбинировав цифры единственным верным способом.

Ты посмотришь на экран своего аппарата, ты увидишь, скорее всего, просто цифры, и в любопытстве предпочтешь ответить. Ты поднимешь трубку, а там жизнь происходит. Красивая, про красивых. Голоса обсуждают что-то не слишком насущное, красивые. И ты поймешь, обязательно, вспомнишь меня. Вспомнишь и заскучаешь чудовищно.

Я буду жить красиво, говорить красиво для тебя. Будто ты наблюдаешь за каждым шагом, к каждому слову прислушиваешься. А ещё я научусь всегда носить телефон в левом нагрудном кармане, чтобы тебе было совсем интересно слушать нечаянный мой разговор.

right here, right now

Нас не могло быть в этот момент и в этом месте. Я понял, что все рушится однажды ночью, когда проснулся и с ужасом осознал, что ничего у нас с тобой не получается, но при этом нужно что-то делать, потому как любовь. Такой странный животный страх с каплями холодного пота на лбу и ладонях. А утром мне подумалось, что если мне страшно вот так вот необыкновенно, то ты просто уйдешь, потому что у тебя нет никаких причин остаться. И мы слишком часто с тобой умирали, а пожить так и не успели. Это, конечно, диагноз, ты во всем права. Ситуация чудовищна именно своей однозначной разгадкой. Удручает исключительно единственный момент: я использовал свою возможность не разочаровать тебя в этот момент и в этом месте.

аранжировка реальности

Смотреть на мир расфокусированным взглядом, чтобы осталось пространство для подрисовки и шлифования, чтобы не было окончательно и бесповоротно понятно, что он, в общем-то, и не про меня, и не про людские жизни в целом. Бывает, идешь городом, дышишь воздухом, и на корочку, чтобы после переосмыслить, перепрожить в других ракурсах. Где я иду не так и не туда, или там где я иду, а ты смотришь с противоположной стороны улицы в детском томлении и практически безадресной нежности с единственным подспудным желанием перейти, перебежать, перелететь как-нибудь через все эти полосы отчуждения. Оглядываешься вокруг, и нет нигде поблизости ни переходов, ни перелетов, ни перебегов даже нет. И такой вой в груди твоей замирает, такой голос тонет внутри, что волей-неволей от обиды на мир и правила дорожного движения ты начинаешь плакать. Ну а я, будучи в этой своей интерпретации значительнее, чем любое из существ, естественно, слышу тебя, вижу и останавливаюсь. Останавливаюсь, потому что любовь, и потому что не умею, если плачут из-за меня. Мне нужно сделать какой-то бессовестный по отношению к трафику шаг, нарушить функционирование транспортной артерии, а я не делаю. И вот тут, хоть плачь, хоть пой, но желание жить по правилам губит  вариации мира, в котором вся эта картина имела место быть.  Даже если и так, а так не бывает, то все равно - ничего. Реальность  хотя бы не дает информационного повода задуматься о выдуманной бескомпромиссности жажды тебя.  

тактическое прогнозирование

Будто бы все приключилось не только что, а когда-то давно: слишком нелепым выглядит безразличие. Черно-белое и немое крутят внутричерепное кино, феерия пошлой житейской трагикомичности.
А со мной все по-прежнему, день заканчивается твоим уходом. После того как ты гаснешь, можно укладываться, сложив на груди руки. И остаточной надежды хватит ровно на многие годы, потому что любовь мускулистей такой вот разлуки.
А совсем после наступит ржавая, прелая осень, когда из брандспойтов льют на мир желтым смертельным ядом. Мы совсем потеряемся в мире, но это будет уже после. А пока что мы даже немножко и в чем-то рядом. 
А потом зима заметет, занесет полмира. Голых веток никчемность станет эталоном того, как не надо. И когда ты в первый раз не вспомнишь моё имя, небеса в отместку прольют на тебя звездопадом.
Все у тебя и меня непременно сложится. Может быть поначалу вычтется, перемножится, возведется  в степень абсурда. Я с тобой не прощаюсь, китайской, в том смысле, что желтой, рожицей. Я вообще не люблю прощаться. А тебя люблю, Чудо.

никогда-нибудь

Когда-нибудь все станет очень маленьким, слова и молчание потеряют остатки смысла – наши слова – наше с тобой общее молчание. Ты и я, почему-то язык не поворачивается сказать мы, проснемся в диаметрально противоположных частях города, а часов через шестнадцать заснем. И не вспомним, на минуточку представь, не вспомним ничего и ни о чем не пожалеем. Ты улыбаешься, ты уже, но,  в сущности, это  сейчас не имеет никакого значения, в масштабах конкретного сплетения букв – точно. Мне было безразлично осознание того, что нас так долго не было, и я не так чтобы паниковал от мысли, что нас, в общем-то, и нет. Невыносимо, по-настоящему и без поблажек, понимать – нас уже никогда не будет. Радует только одно – когда-нибудь все станет очень маленьким, слова и молчание потеряют остатки смысла.

говорим с пустотой по привычке 2

Это утро пришло на цыпочках, пробираясь в квартиру густым пением птиц за окном и пробкой из людей и металла где-то дальше, метрах в двухстах. Ты когда-нибудь выбирала осознанно момент пробуждения? Ну, так, чтобы прямо из сна, из каких-нибудь теплых объятий вдруг задуматься об обязательности пробуждения. Я научился этому хитрому маневру ещё до тебя. И просыпаться сегодня было так унизительно безразлично, потому что мое житейское счастье в полной мере проявило свою невозможность по обе стороны баррикад Морфея.

            Когда-нибудь у всех наступает утро, похмельное, злое, шершавое утро. Ты просыпаешься с дыркой в голове и сердце, а туда подальше просто с одной большой ямой размером с тебя самого, и понимаешь, что жить как-то нужно дальше, что все ещё рано умирать. Да и какой прок в этой смерти, если твоя поза и запах гниющей ткани не вызовет ни у кого ни умиления, ни жалости, ни рвотных рефлексов. Просто просыпаешься, потому что так нужно. Тебе ли самому, отчизне ли или официантам в какой-нибудь скучной кофейне, ожидающим свои легитимные чаевые. Открываешь глаза, а здесь лето, пускай и московское, пускай и пасмурное, но пахнущее самим собой всамделешное лето. И понимаешь вдруг, что утро совсем не о том, что кто-то ушел, а кто-то остался, или о том, что оно всеми своими красками обязано твоей исключительной глупости. Ты просто понимаешь – это утро и есть кипящее, безграничное счастье твоей жизни.

           

Collapse )

говорим с пустотой по привычке

Будем счастливы, пускай и по раздельности, в какой-нибудь из неназванных астрономами частей вселенных. Обязательно будем. Разбавим себя кем-нибудь удобным и приятным в общении, и станем производить оставшиеся дни наших жизней. Я буду говорить ей о том, как счастлив, преувеличивая, а ты станешь объяснять ему, что нелепость – это самое замечательное состояние живого существа. Проживем, продышим каждый свою надпись на стекле и когда-нибудь кончимся.

            Будет завтра. Я проснусь трезвым и без осознания твоего присутствия, а ты проснешься прежде, когда-нибудь завтра. Мы теряем исключительно буквы, я теряю абсолютное большинство своих беспочвенных надежд. Я так и не сумел, а ты, ты так и не научилась помогать мочь.

            Все замки рушатся, все грезы скомканы в маленький файл на жестком диске, пусть и необычайно большого размера.

            Я упустил момент, когда «люблю» прозвучало бы логично. Теперь звучит как предсмертная исповедь перед кем-то удивительно своим. Это глупо, это жизнь, это неспособность в абсолютной своей глупости постичь человеческую натуральную необходимость.

            Будем счастливы, как и пожелали друг другу, будем счастливы безысходно.

            А у меня ещё сны, о тебе, о нас и даже в расширенном составе. Это остается без скидок на сезонную незанятость времени.

            Я люблю тебя. Люблю. Тебя.

будущим Руслановичам и Руслановнам посвящается

 






Вот Руслан, обычное такое имя, вполне себе частое, но я 
почему-то не знаю ни одного Руслановича и Руслановну. 
И терзают мне смутные сомнения, что наш подвид не       
размножается. Однако, если дело обстоит иначе, то я,      
пожалуй, напишу письмо своим детям.                             
 



Здравствуйте, солнца мои. Сколько вас там, два или целых три? Вы, наверное, чернобровы, кудрявы и в маму умны, ну, и в папу совсем немного. Я вам пишу из апрельской зимы, в свои недавние двадцать три я начал скучать по вас.

Вам, конечно, сложно представить, но я ещё ни разу не видел нас вместе, а может быть, и маму не встретил ещё. Не знаю.  На дворе две тысячи девятый, люди одеты в кризис, ваши кумиры на свет не родились, папка ваш молод и не морщинист, в общем, фантастика тут. Интернет развивается, пусть до ваших до всех виртуальных реальностей нам далеко,  но и тут на исходе второй пятилетки века полнейший хардкор в плане засилья онлайна.

Сейчас я себя занимаю мыслями о несчастии. Разорвала мне душу одна из давнишних пассий. Теперь вот страдаю. Мы, конечно, сидим сейчас вместе, и я с выражением вслух вам читаю послание собственное, мама смеётся и пару строчек выше вопросительно смотрит в меня, мол: « О ком этот ты тут пишешь? Вы все ещё видитесь? Она красива? Она стройна?».  Не сомневайся, любимая, все закончилось прежде, чем ты пришла. Но вот сейчас я сгораю по косточкам прямо дотла, по глазам её серым. Самым. Нет не самым серым, но самым глазам. Но это скоро закончится, вам ли не знать.

Работаю кем-то и где-то, не так чтобы очень удачно, но, в целом, доволен. Много времени уделяю друзьям. Да-да, тем самым, что по вечерам субботы собираются в нашей квартире и с папкой спорят о нововведениях в мире футбола, о всяких вещах бесконечно скорых, ну и о чем-то ещё. В общем, живу я нормально, с каждой секундой все ближе к вам, злюсь на долгую зиму, радуюсь своим молодым годам. Я уже просто раздвоен, я тут и там.

Ладушки, в ритмах двадцатых годов отводить на прочтение текста больше семи с половиной минут – расточительно. И поэтому, я завершаю создание капсулы времени для любимых своих, хотелось бы думать девочек, но и мальчика можно, короче деточек. До встречи, солнца мои.