Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

всё

Это был сентябрь. Так хорошо с погодой в Москве бывает только в сентябре, пусть и не всегда. А тогда было. Улицы разлились в автомобильном наводнении и походили на странную реконструкцию гражданской войны. Красные с одной стороны, белые слепящие с другой, и всегда не вместе, и всегда в противоположных направлениях.
Но это было не здесь. Здесь было хорошо. Этим переулком совсем не добраться до каких-нибудь нужных и важных дорог, а жить тут теперь не по карману почти никому. Поэтому здесь, в каких-то двух сотнях метрах от Тверской, здесь протекала совсем другая жизнь. Будто входя в очередную арку, ты проходил не совсем в неё и даже совсем не в неё, а попадал в самую неведомую Нарнию.
И прямо здесь одним сентябрьским вечером, светлым ещё, но с очевидной перспективой скорого отключения Солнца, сидел он. Сидел себе, и про него с виду и не скажешь ничего очевидного, кроме того, что это был он, что таких сентябрей случилось у него точно не меньше семидесяти, и что он очень хорошо понимал, как смерть отвернувшись к стене и закрыв  глаза, отсчитывает его годы очень давно настаивая на том, что уже и с половиной, и с четвертью прошло, осталось на ниточке и пойдет искать. Другого про него и не рассмотришь ничего.
Но скамеек в Москве мало, и хотя она долго, по старой неприязни к коммунальным вариантам чего-либо, искала глазами другую – других не было. И она села к нему. Она села к нему, достав из кармана свой телефон, и длинным пальцем начала стучать по нему, рисовать на нем немыслимые узоры. А потом заплакала. Сначала тихо, едва вздрагивая плечами. А потом навзрыд. И когда у невидимого наблюдателя окончательно назрел вопрос о человеческих качествах старика, в тот самый момент он и обнял её. Сначала аккуратно, а потом всамделишно.
Они сидели так ещё сколько-то, пока она не сказала вдруг.
- Он не любит меня. Я теперь это точно знаю. Не любит и не любил.
Она говорила этим самым зареванным голосом, который звучит так смешно и нелепо.
- Я не нужна ему. У него наверняка есть другая.
Она говорила так долго, влюбленные всегда говорят долго, и если их однажды не перебить, то они никогда не закончат. Кажется, будто говорить о своей любви они могут намного лучше, чем любить. И она говорила. Повторяясь и перебарщивая, говорила. А он слушал. Но в один из надцатых кругов обсуждения уникальных обстоятельств её насчастья, он вдруг заговорил и сам.
- Не нужна. Не любит. Не любил. Негодяй, скотина и бабник. Это ведь совершенно замечательно. Это замечательно, родная моя. И твоя жизнь теперь в твоих руках. Ты найдешь другого, заботливого, честного, любящего и навсегда. Он появится. Ты вполне себе ничего, даже с этой расплывшейся тушью. Даже с ней. Это совсем нестрашно, когда кто-то тебя не любит, с этим живут. Более того, с этим долго и успешно живут.
Она слушала его старческий, но очень мужской голос, слушала затаившись в попытке возразить. Объяснить, как белый свет сошелся клином на нём и только нём, что все это настоящая судьба, и что вечность мук в этом её положении необходима. Во всех двух значениях: нужна и не обойти её.
- Да-да, я помню, я вижу и уже почти что услышал все твои доводы. Я все знаю. Но я не упомню имен многих, кого однажды производил в такой вот высокий ранг. И эта амнезия, она случилась не вчера и не год назад. Я вполне в своем уме и твердой памяти. Просто жизнь происходит именно так. И все теряет масштаб со временем, почти все теряет.
- Почти?
- Почти.
- И нет ничего навсегда? Совсем ничего, с чем вы бы прожили свою жизнь, о чем вспоминали каждое утро просыпаясь, о чем жалели засыпая? Совсем ничего?
- Есть, но ты никогда не знаешь, по каким правилам сердце делит на зерна и плевелы.
- И как разделила у вас?
- У меня? – Он улыбнулся и на секунду замолчал. – Я помню, как мама ругалась с прабабушкой. Мне было года четыре. Они так люто ругались и мне было обидно за маму, но я боялся вступиться за неё. И от этого было очень стыдно. В первый раз в жизни, наверное. Вот и запомнил. А потом помню мне восемь лет, и живем мы бедно. И у меня день рождения, а родители дарят мне необычайной красоты деревянную машину. И я понимаю, как много из наших скудных доходов они отложили на неё, как важен я для них, как они старались. Я все это тогда понял, и держал машину в руках, и счастливее меня не было никого на всем белом свете. Не потому что машина, а потому что меня мама и папа любят. Такое было счастье. Потом помню мне двенадцать, и я засыпаю в комнате. За окном светит фонарь и повсюду уйма снега. А я не могу заснуть от мысли, что впереди такая огромная жизнь, и столько всего нужно сделать, и столько шансов на провал, и всего один единственный на успех. Обо всем лежу и думаю: об институте и женитьбе, детях и внуках. Двенадцатилетний. Представляешь?
- Неа. Я о таком не думала.
- А я вот практиковал. И ночь была такая темная-темная, только фонарь за окном. И громадность жизни надо мной нависла. И не пожалуешься ведь никому. Так и заснул. Утро уже не помню, а тот страх не состояться не хуже сегодняшней даты. Тут не угадаешь.
- Ну а любовь? Любовь совсем не помните?
- Ну я же не дурак, помню, конечно. Только не эту, не про слезы на скамейке. Потом другая остается. У меня другая. Помню Кристина уезжала на все лето куда-то в Казахстан. На 3 целых месяца. А я влюблен. Стою, провожаю на вокзале. А самого слезы душат. Мол, как я без неё 3 месяца. И она любит. А я стою и надеюсь, что она сейчас никуда не уедет. Махнет на все рукой и без моих просьб останется. Потому что любовь. А она уехала. И я сидел там на вокзале ещё час или больше. Так было обидно. Она потом раз двадцать уезжала, а запомнилось только в тот раз.
- И что теперь с ней?
- Я и не знаю. Жива, поди. Лет пятьдесят о ней ничего не слышал.
- А вам нисколечки неинтересно?
- Интересно, только редко. Вот сейчас с тобой говорю, и очень интересно. Кажется, даже будто я и люблю её сейчас. А завтра проснусь забуду, и вроде как неинтересно сразу и не люблю. С этим вообще не разберешь. Но с каждым годом поводов вспоминать о ней все меньше.
- И больше никого не было?
- Да как же им не быть. Случались. Только я их не помню. Почти никого.
- Почти?
- Почти. Помню Лизу. Любила она меня. Никто так не любил меня никогда. А я все не мог её в ответ. Так и расстались. Она потом думала про меня всякое. Думала, но любила. А я ни в чем не разубеждал. Мне была не велика тягость быть негодяем, а ей все проще. Любила. И я теперь не знаю, может любит где-то. Помню видел её в последний раз. Мы уже расстались тогда, думал спросит про другую – скажу – появилась. Не спросила. Я и не сказал. Так и сидели, обсуждали всякое. Я потом её до метро проводил. Стою и знаю, что больше не увижу. Очень больно было. Не люблю, ну или как-то не так люблю, а отпускать не могу. Родная. Обнял её, она ревет. А я знаю, сейчас закончу обниматься и все, больше не увижу. И так страшно, знаешь, как в двенадцать лет. Мог тогда не отпустить. А все равно отпустил. Надо было так. А потом и не свиделись. Она от кого-то чужого узнала о новой моей любви, придумала себе всякого и решила, что я подлец. А я может и дня за всю жизнь после этого не заснул, не подумав, как она там. Родная она мне была. А я её как ножом резал. Никогда себе не прощу. А ты говоришь. Не любит - это хорошо, это значит все только от тебя теперь зависит.
- Как же вы так?
- Да так только и бывает. Жизнь. А не было бы всего этого, считай и не жил. Впустую небо на паях со всеми коптил да помер. А ты не плачь. Все будет хорошо.
- Все тебе по молодым. - Послышался где-то сзади скрипучий голос старушки.
- А вот и мои хозяйва подоспели. – Сказал он, расплываясь в улыбке.
- Собирайся домой, скоро Аня с мужем приедет.
- Дочка. – Зачем-то сказал он извиняясь. – Пойду, не грусти. Жизнь.
- Вы его не слушайте, девушка. Он любитель свободные уши отыскать.
Девушка встала со скамейки, вглядываясь вслед двум удаляющимся фигурам. Сентябрь. Переулок Москвы.

(no subject)

Не про выборы. Совсем о другом. Мы тут недавно выпивали. У друга на дне рождения. Он сам не пил, куда-то собирался уезжать после вечера. Сидели совсем недолго, в десять вечера он предложил развести нас по домам. И мы поехали из Чертаново в Измайлово транзитом через Курскую. Я в тот вечер был как-то неприлично трезв, а вот Андрюха Зайцев набрался за двоих и всю дорогу что-то упорно повествовал. Сначала про последнюю книгу Акунина, потом по какие-то глобальные проблемы. И все это заплетающимся языком. Я сильно и не вслушивался. Но когда мы проезжали мимо Павелецкого, и в машине повисла непонятная неожиданная тишина, Заяц как-то отчетливо и внятно сказал: «Мы все трое не главные герои, и с этим нужно как можно быстрее смириться». Я понял, что в этом, в общем-то, моя основная претензия к теперешней моей жизни.

Как-то незаметно вышло так, что увеличивающийся вокруг меня мир стал таким большим. И нет больше никаких историй про меня. Ну, есть какая-то, но не более подробная, чем про других многих, и много менее интересная в деталях. Меня не напишут в титрах. Но и это не слишком страшно. Я ведь смирился с этим. Меня уже и нет практически. Я копаюсь в прошлом, выискиваю причины и подоплеки, которые позволяли мне считать себя фигурой не последнего плана, и все что я вижу — всего лишь юношеская заносчивость и гордыня.

Одно из последних таких разочарований — мое мнение, будто я умею как-то и что-то писать, что людям было бы интересно прочитать. Не умею. Все что мне удавалось — всего лишь истерика, которая вызывает сочувствие. И теперь когда пики восклицательных знаков моей тоски и боли стерлись о повседневность — не осталось совсем ничего кроме круглых точек. У меня обычная жизнь, обычная работа, и моим глазам хватает темноты, когда я их закрываю.