Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Посмотри, чем я стал

Секунда. Стрелка вздрогнет и затаится. Секунда. Удар сердца, ещё один вдох. Секунда. Капля дождя разбивается о лобовое стекло, разливаясь мутным пятном, подставляя спину под щетку дворников.

В масштабе этой секунды все выглядит не слишком ужасным. И пока она все ещё длится, можно не помнить о том, что тебе, в общем-то, некуда ехать. Место, которое ты зовешь домом, им не является. Для этого места можно подобрать какие-нибудь менее сакральные названия: жилище, кров, квартира. Там не дом. А где он, дом этот, уже как-то не совсем понятно.

Раньше казалось, что где-то рядом с родителями. Они далеко, и там, в этом далёко, раньше горело тепло, о которое можно было греться в такие дождливые ночи. Но теперь, кажется, и этот маяк устал светить. Нет, ты безумно любишь родителей, но позволить себе считать их дом своим у тебя не получается.

А здесь, перед самыми твоими глазами, происходит жизнь. Твоя жизнь. Последняя. И если раньше ты не замечал, как пролетает день или неделя, то теперь в мелькание включились месяцы и годы. И нет ничего, кроме чувства вины. И самый твой календарь превратился в череду потерь, горящих шрамами-засечками.

Новый год. Новая жизнь. Все нужно, необходимо, начинать с самого начала. Я открываю дверь, протягивая ногу в щель, чтобы из неё не вылетела на лестничную площадку моя кошка, которой нет уже 3 недели. Она задохнулась у меня на руках, под чутким надзором ветеринаров и взглядами сестер. Ловлю себя на избыточности движения, прохожу внутрь. Включаю свет в комнате, и музыка врывается в уши.

Есть силы, и есть надежда. Нужно жить дальше. Пробовать и ошибаться. Плакать от отчаяния и смеха. Влюбляться и терять. В принципе, это и есть жизнь, и другой не будет.


моменты

Оригинал взят у ku_bo в моменты
Был ли это тогда ноябрь – я не помню, хоть не был пьян. Нам казалось, что мы хотя бы держим жизнь свою за края. Я молчал, улыбаясь часто. Слово, все-таки – это ложь. Мы жрецы неизвестной касты у которых под сердцем нож, и нельзя его просто вынуть, не заткнув собою дыру. Мы ничейные половины, мы касания рук и губ, мы мелодия несчастливых за которую все отдашь – вот бревно у кромки залива, вот источенный карандаш, вот слоны идут по брусчатке мелких перистых облаков. Вот печенье, гуашь, тетрадка и топленое молоко. Вот сосед выбивает коврик, вот соседка несет обед… неулыбчивая девчонка с глазом в верных полсотни бед замолкает при первой встрече, исподлобья глядит – молчит, чтоб ты понял, что в этот вечер получил от нее ключи. Пес скулит и бежит за кем-то на охоте своей во сне. Почему в такие моменты я хочу, чтобы выпал снег, и уйти по кровавому следу, ярко красным задобрив лес, почему я все время еду, будто место есть на земле, где я снова тебя увижу и нечаянно буду рад? Будто я почему-то выжил, будто в сердце моем дыра не имеет размеры круга в годовой оборот земли. Ведь, не смея любить друг друга, мы зачем-то любить могли.

20131019_170309

(no subject)

Не про выборы. Совсем о другом. Мы тут недавно выпивали. У друга на дне рождения. Он сам не пил, куда-то собирался уезжать после вечера. Сидели совсем недолго, в десять вечера он предложил развести нас по домам. И мы поехали из Чертаново в Измайлово транзитом через Курскую. Я в тот вечер был как-то неприлично трезв, а вот Андрюха Зайцев набрался за двоих и всю дорогу что-то упорно повествовал. Сначала про последнюю книгу Акунина, потом по какие-то глобальные проблемы. И все это заплетающимся языком. Я сильно и не вслушивался. Но когда мы проезжали мимо Павелецкого, и в машине повисла непонятная неожиданная тишина, Заяц как-то отчетливо и внятно сказал: «Мы все трое не главные герои, и с этим нужно как можно быстрее смириться». Я понял, что в этом, в общем-то, моя основная претензия к теперешней моей жизни.

Как-то незаметно вышло так, что увеличивающийся вокруг меня мир стал таким большим. И нет больше никаких историй про меня. Ну, есть какая-то, но не более подробная, чем про других многих, и много менее интересная в деталях. Меня не напишут в титрах. Но и это не слишком страшно. Я ведь смирился с этим. Меня уже и нет практически. Я копаюсь в прошлом, выискиваю причины и подоплеки, которые позволяли мне считать себя фигурой не последнего плана, и все что я вижу — всего лишь юношеская заносчивость и гордыня.

Одно из последних таких разочарований — мое мнение, будто я умею как-то и что-то писать, что людям было бы интересно прочитать. Не умею. Все что мне удавалось — всего лишь истерика, которая вызывает сочувствие. И теперь когда пики восклицательных знаков моей тоски и боли стерлись о повседневность — не осталось совсем ничего кроме круглых точек. У меня обычная жизнь, обычная работа, и моим глазам хватает темноты, когда я их закрываю.