(no subject)

Письма теперь не в моде. Мы не пишем их, отделываясь короткими перебивками СМС, суррогатной мультимедийностью емэйлов. Письма теперь не в моде.
И это не потому и не от того, что мы все онемели, растеряли остатки слов, где-то по пути из девяностых в десятые. Не думаю. Просто теперь недосказанность и открытый финал считается вполне уместной развязкой любой истории. Внутри же всегда остается немой монолог, поток правды и прощания, а настоящие письма всегда прощальные.
Основная суть письма заключается в отложенности. Открывая конверт, разрывая его торец не самым ловким движением, ты всегда распечатывал капсулу времени. И человек, который писал все это, аккуратно укутывал в марки и штампы, он вот прямо сейчас идет где-то, смотрит на что-то другое, не думая даже о тебе. Или же умер и не думает уже ни о чем. И ты, читая строки, выведенные знакомым и родным почерком, ты как бы переносишься во времени в момент, когда кто-то тебе близкий сел за стол или подставил книжку под лист бумаги, и начал прощаться с тобой навеки. Переносишься в момент решения и решительности, видишь его руки, которые сжимают перо ручки, и глаза, струящиеся из них слезы, или одну застывшую, которая так и не упадет до самого конца. Ты видишь не буквы и слова, но акт любви и внимания обращенный к тебе. Жаль, что письма теперь не в моде. У жанра такое прошлое. Зачитаешься.

«Будет больно, бедная моя, любимая моя. Нашему пикнику конец; темная дорога ухабиста, и младшего из детей в автомобиле вот-вот вырвет. Пошлый дурак сказал бы тебе: наберись мужества. И ведь что бы я ни сказал тебе в подмогу или в утешение, все равно выйдет молочный пудинг — ты знаешь, о чем я. Ты всегда знала, о чем я. Жизнь с тобою была любованьем — это я об иволгах, о повиликах, о веленевой бумаге, об этом нежно-розовом «в» в середине, о том, как твой язык складывался в продольное, долгое «л». Наша жизнь с тобой была аллитерацией, и когда я думаю о всех тех мелочах, которые теперь умрут, потому что не могут больше принадлежать нам обоим, мне кажется, будто мы и сами умерли. И как знать, может быть, так оно и есть. Ведь чем больше росло наше счастье, тем расплывчатей детали его края, словно очертания его таяли, а теперь оно и вовсе рассеялось. Я не перестал тебя любить; но что-то во мне омертвело, и вот не могу разглядеть тебя в тумане…
Это все поэзия. Я тебе лгу. Трусливо лгу, увиливаю. Ничего нет презреннее поэтических вокруг да около. Думаю, ты уже догадалась о положении вещей: тут проклятая формула «другой». Я с ней чудовищно несчастлив — вот уж что правда, то правда. И к этому мне как будто ничего особенно добавить.
Я невольно чувствую, что в любви есть что-то такое неправильное по самой сути. Друзья ссорятся или расходятся, то же и близкие, но нет там этой боли, этой острой жалости, этой фатальности, которая примешана к любви. У дружества никогда не бывает такого обреченного вида.Отчего это, в чем тут дело? Я не перестал любить тебя, но оттого что не могу больше целовать твоего размытого, как в тумане, дорогого лица, мы должны вот расстаться, расстаться мы должны. Отчего это так? Что это за таинственная исключительность такая? Можно иметь тысячу друзей, но только одну любимую. Гаремы здесь ни при чем: я говорю о балете, а не о гимнастике. Или может существовать такой невообразимый турок, который каждую из своих четырехсот жен любит, как я тебя?Ведь если скажу «две», то тем самым поведу счет, и этому конца не будет. Есть только одно-единственное число — Единица. И видно, любовь есть ярчайший пример этой единственности.
Прощай, бедная моя любовь. Мне тебя никогда не забыть и никем не заменить. Нелепо пытаться убеждать тебя, что ты была чистой любовью, а это другая страсть — просто комедия плоти. Все — плоть, и все — чистота. Но одно я знаю наверное: с тобой я был счастлив, а теперь я несчастлив с другой. А жизнь будет идти своим чередом. Я буду шутить с приятелями в конторе, и есть вволю (покуда не расстрою желудка), и читать романы, и писать стихи, и следить за биржевыми новостями — в общем, вести себя, как вел всегда. Но это не значит, что я буду без тебя счастлив… Всякая подробность, которая напомнит мне о тебе, - неодобрительный взгляд мебели в комнатах, где ты взбивала диванные подушки и разговаривала с кочергою, всякая подробность, которую мы заметили оба, - всегда будет мене казаться створкой раковины, половинкой медяка, а другая у тебя. Прощай. Уходи, уходи. Не пиши. Выходи за Чарли или другого какого хорошего человека с трубкой во рту. Покамест забудь о мне, но вспомни потом, когда горькое забудется. Это пятно не от слезы. Сломалось самоточное перо, и вот пишу этим гадким, в гадком номере. Жара стоит неимоверная, а я еще не кончил дела, которое должен «привести к удовлетворительному завершению», по выражению этого болвана Мортимера. Кажется, у тебя одна или две мои книги — но это не имеет значения. Очень прошу тебя — не пиши. »

предсказания

Ты найдешь её в килотоннах листвы,
что срывается с веток в полет камикадзе.
Ты найдешь её, ловким движением глаза
Не дождавшись весны.

Ты найдешь её, или найдется она
Время вновь остановит свой бег, затаится в засаде.
Не в отместку, не в качестве ценной награды -
В продолжение сна.

И тогда по утрам из твоих из чернеющих глаз
Вновь рождаться подмога для Солнца сумеет
Слышишь стук? Он становится только сильнее.
Ты найдешь её прямо сейчас.

(no subject)

Я боюсь осень. Не тем детским страхом, который питался нежеланием ежедневно просыпаться в семь утра, есть бутерброд с чаем и собираться на уроки. Теперешняя осень ничего не меняет в повседневности кроме нарядов и содержания прогнозов погоды. Она приходит незаметно: внезапным скоплением стоп-сигналов в московских пробках, ростом цен на солнце и умножением окружающего мира его собственным отражением в бесконечности луж. И я её боюсь.

И этот дождь бесконечный, бессмысленный. Ты не можешь прятаться от себя в дождь. Тебе приходится быть с собой честным. Человек вообще прозрачен и понятен в осенних осадках. Когда льет с самого утра и до вечера без обеда и перерывов. В такие дни невозможно тянуть улыбку, если у неё нет особенных причин на появление, невозможно изображать скорбь и грусть, когда ничего уже не болит. Осенний дождь обнажает нас для нас же самих. И я его боюсь.

Своей новой роли. Слишком быстро я прошел этот неимоверный путь от великомученика до великомучителя. Я не слишком верю в бога и все истории про какой-то мудрый замысел в нашей жизни, но если пытаться составить свой собственный список самых страшных грехов — я не сомневался бы ни на секунду. Разбить любящее тебя сердце. Прямым ли ножевым, или толкнув нечаянно локтем с последующим разложением на осколки — механика не слишком важна. Я с этим справился. И я боюсь себя.

(no subject)

Я иногда читаю свой собственный блог. От первых записей, пробегая глазами по словам, которые теперь уже выглядят немного чужими. Иногда я с трудом узнаю себя в этих старых снимках своих собственных мыслей. Потому что у автора тех строк были какие-то свои вопросы, свои гипотезы ответов, свои разочарования в этих гипотезах. Наверное, в этом и есть смысл таких вот живых журналов.

Но есть что-то, что объединяет всю картину воедино — попытка поиска способа дальнейшего существования. Потому что, и я в этом уверен, у жизни нет какого-то особенного смысла. И все наши разговоры о нем, как о неком генеральном замысле, который должно разгадать, чтобы успокоиться — это не более чем пытки себя самого в поисках цвета папоротника. Смысла нет, но у каждого из нас есть вполне определенная и объективная потребность как-нибудь без терзаний проживать свою жизнь.

Если вы читали меня и по какой-то нелепой случайности все ещё помните — я все последние 5 лет старался понять себя, осознать историю своей жизни, запечатлеть её такой, какой она была на самом деле, без этих розовых или серых линз, которые я меняю на своих глазах. И я много говорил и думал о любви.

Меня вряд ли можно назвать исследователем или пытливым искателем правды, я вообще не отличаюсь упорством, но 5 последних лет я без значительных остановок и передышек думаю о любви. Пытаясь найти причины такой избирательной старательности, я понял, что для меня любовь — это несомненно самое значительное произведение, на которое только способен человек. И поиски любви, и поиски ответов на вопросы с ней связанные — не более чем поиск способа реализации себя в этой жизни, поиск желаемого способа прожить её остаток.

И знаете, я не нашел ответов. Практически. Но мне кажется, теперь я действительно знаю что-то очень важное про себя и про мир вокруг меня, и про любовь. Какая-то значительная часть людей вряд ли столкнется с поиском этих ответов, просто от того и потому что жизнь никогда не подарит им таких вопросов. Поэтому все, что будет написано ниже, может показаться вам абсолютной ерундой и ересью. Я буду надеяться именно на эту причину.

Я отношусь к тому типу людей, которые пережили очень яркую историю первой любви. Она была длинной и разной. Но она очень слабо похожа на воздыхания десятиклассника по какой-то другой десятикласснице, с последующим обязательным и быстрым разочарованием и финализацией. Это было зрелое, ответственное и осознанное чувство. И оно было несомненным, в том смысле, что давало четкое ощущение единственного пути.

Последние 5 лет мне довелось услышать много историй от совершенно разных людей, и я понял, что существует целая идентичность, внутри которой находятся люди пережившие серьезную историю первой любви, завершившуюся крайне болезненно. Они были очень разными до, вели себя очень по-разному во время, но практически одинаково живут после. У всех таких персонажей происходит серьезный эмоциональный кризис, и для большинства характерны сложности в построении дальнейших отношений с миром.

Проблема таких людей заключается в поиске технологии репликации. Они неплохо представляют себе модель для копирования, но совершенно не понимают способов. И эти бесконечные поиски грааля, попытки повторения — делают из них, в конечном итоге, социопатов, которые после трех, пяти или десяти безуспешных проб сдаются, и отрицают саму возможность любви в их жизни. Отрицание чаще всего в таких случаях происходит через подавление эмоциональной составляющей личности. Потому что однажды они, вернее мы, осознают себя уязвимыми в точке своей потребности в чувстве. И они не хотят этой уязвимости и слабости. На страх в некоторых случаях накладывается стыд за самого себя, который вырабатывается на топливе последовательности провалов.

Это было бы вполне нормальным, если бы подавляя свой страх и стыд, они тем самым не подавляли все светлое, что в них до сих пор осталось. Но, похоже, наша голова в этом смысле не отличается избирательностью. Отказывая себе в праве на провал, они автоматически отказывают себе и в праве на победу.

Я жил так очень долго, и это казалось лабиринтом без выхода. Но, мне кажется, теперь я нашел если и не выход, то направление для движения. И это не какая-то особенная психологическая практика, я слишком туп для подобного, скорее просто фокус восприятия. Я попытался отделить себя от своего чувства. Принять новую для меня модель связи этих двух объектов. Если прежде я был уверен, что любовь находится в подчиненном положении по отношению к носителю, в том смысле, что владелец является точкой продуцирования и управления чувством, то теперь мне кажется, что любовь это что-то, что находится за пределами нас.

Внутри протекает уважение, дружба и много других хороших слов, но есть какая-то несомненная часть, которая находится за пределами наших мозгов или сердец. Я не очень люблю заигрывать с божественными сущностями, но любовь, по моим теперешним представлениям, это луч, который бьет откуда-то снаружи, из непонятных сквозняков мироздания, не поддаваясь при этом особенным способам управления. Все, что мы можем делать в таком случае — работать над собой, своими отношениями, своими желаниями и знать о возможности удара. Не ждать его и тем паче не искать, но, хотя бы, не уворачиваться.

Если с вами случится новое чудо — радуйтесь. Его может не быть. Вполне возможно, что все ваши чудеса уже в прошлом, и с этим придется ещё очень долго жить. Не вините себя в этом или делайте это не слишком сильно.

(no subject)

Открой глаза и в этой темноте
кромешной, оголтелой, неприступной
какой-нибудь единственной доступной
прожилкой сердца чувствуй. О тебе
я говорю с седыми тополями,
зачем-то оставляя за полями,
что ты случилась только лишь во сне.

И в этот час, когда весь город спит,
шоссе жужжит мотоциклетным альтом,
а время смело исполняет сальто,
и жизнь опять течет во мне. Саднит
неловкость ощущения полета.
Но в сердце молодого идиота
не стук, но музыка забытая звучит.

all in

Во всей системе нашего и любого другого образования лично меня расстраивает не столько существование ЕГЭ или попытка загнать разных детей в общие рамки нормальности, сколько отсутствие малейшего намека на изучение реальной жизни. Нет, я конечно могу решить дифференциальные уравнения с каскадом начальных условий, и если сильно постараться, смогу рассчитать какой-нибудь транзистор. Но как-то не приходится. И это я не к тому, что не нужно изучать математику или М-теорию, изучать их нужно. Просто есть ещё очень важные вещи, о которых мы не имеем ни малейшего представления до тех пор, пока жизнь не ткнет нас в них носом.
Я принял крайне мало важных решений в своей жизни.  То есть они может и были важными, но никогда не случались сложными. Потому что всегда оставался привкус права на ошибку. С институтом, машиной или местом жительства очень сложно ошибиться окончательно и бесповоротно. Практически невозможно.  Ещё невозможно упустить свою жизнь окунувшись с головой в роман, будучи при этом двадцатилетним. Ты можешь набить себе шишки и синяки, можешь обеднеть в одночасье, потерять год или два своей жизни – не больше.
А потом незаметно приходит время решений стоимостью в жизнь. Во всю вашу распрекрасную и молодую жизнь. Оно приходит и стучит в дверь. Сначала тихо, потом громче и настойчивее, потом барабанит ногами в дверь и божится снести голову, если ему вдруг не откроют.
А открывать – страшно. Это как играть ва-банк на все свое имущество в игру, в которой ты не до конца знаешь правил. Как, например, отчитаться перед собой пятидесятилетним, мол, здравствуйте, дядя, вы будете жить так-то и так-то, потому что я решил, что так будет лучше для вас?
Тут я, конечно, утрирую. Потому что не у всех этот выбор встанет. Многие бегут вперед, глядя себе под ноги, чтобы не упасть, чтобы продолжать путь, не поднимая головы. И в этой отрешенности и отсутствии сомнений я вижу сугубо дар. Один из самых полезных. И хорошо бы, если его хватит на всю жизнь.

(no subject)



Все великие истории — это истории о великой любви. Если вы вдруг теряетесь в догадках о той границе, которая проходит между вами и миром великих — вот вам простой вариант. Вы просто не умеете так любить. Женщину, мужчину, отчизну, деньги или свое собственное дело — неважно. Вы не способны на великую любовь.


Мы не способны.


Каждое утро, просыпаясь в своих теплых кроватях, вставая совершать свой утренний ритуал гигиены, где-то там, между чисткой зубов и кофе, мы включаем внутренний аттенюатор любви, замысловатое устройство притупляющее ощущение крыльев.


Так безопаснее и управляемее. Защита абсолютна.


Но однажды в бесконечной череде лиц возникает он или она. Возникает невзначай и, вполне возможно, на один только раз. И падают все защиты и рамки. Ты понимаешь, как во всей складной картине оборонительных редутов была умышленно оставлена калитка для врага.


А дальше только вспышки и непредсказуемость конца. Непредсказуемость. Как вы по ней скучали.

17 марта 12:37



Со мной произошел необычный случай. Вчера где-то между преображенкой и стромынкой, я не очень следил за пространством, в меня ударил какой-то неимоверный луч счастья.

Я ехал в машине, и неспешный воскресный трафик нес меня по направлению к набережной Яузы. Поддаваясь ему, маршируя в ритм с остальными по седым от весеннего снега улицам, я просто проживал ещё один день своей жизни. И вдруг случилось нечто крайне странное. Я почувствовал практически небывалое счастье, которое разом наполнило меня. Будто в машину ударила молния. Я просто ехал по своим простым делам и вдруг сделался счастливым. Вот так вот внезапно, без каких-либо дополнительных веских причин для этого. Играла музыка, и колеса шипасто вгрызались в дорогу, а я был счастлив.

Странно. Я так долго и неистово искал этот кусок счастья в разных кусках земного шара, в разговорах с разными людьми, в разных книгах и фильмах, но вчера он просто ударил в меня. На каких-то 30-40 секунд я вдруг почувствовал себя счастливым и живым. По-настоящему. Послушайте эту музыку. Может и вы тоже.