(no subject)

В тот год, когда ты пропустил приход весны,
И по ночам гудела скорых перекличка,
Когда про страх и смерть случались сны,
А дни недели знал лишь по привычке,
Когда смотрел на мир сквозь пыль окон,
И софинформбюро с полей давало сводку,
О новых заболевших, и о том
Зачем еще теперь нужны имбирь и водка, Когда во двор как в космос выходил,
Натягивая липовый скафандр,
А Путин пусть хреновым блогером, но был
Ну так и я не Пушкин Александр,
В тот год весна пришла, пусть ты и пропустил,
И взрыв листвы случился без указа мэра,
И Солнца не жалело гелия и сил,
Да и вообще проснулась биосфера,
В тот год случится все хорошее и нет,
Мы будем смертны, как всегда доселе,
Весна пришла, она всегда рассвет.
Дом. Двадцать двадцать г. Конец апреля.

самое главное

Из всех своих жизненных достижений самым важным, определенно, считаю добытую в боях возможность быть собой в каждую секунду жизни. Это не говорит об однородности проявлений меня в семье, работе или дружестве, но отливаясь разными гранями я могу быть собой в каждую секунду жизни. Для достойного заработка больше не нужно никем притворяться, да и бывает ли заработок достойным если добыт манипуляцией и очковтирательством. Больше не нужно дружить с кем-то, с кем нужно корчиться в притворстве. И в семье никому не нужно ничего доказывать. Быть собой. Расслабленность и умиротворенность. Можно быть собой наедине с собой.

всё

Это был сентябрь. Так хорошо с погодой в Москве бывает только в сентябре, пусть и не всегда. А тогда было. Улицы разлились в автомобильном наводнении и походили на странную реконструкцию гражданской войны. Красные с одной стороны, белые слепящие с другой, и всегда не вместе, и всегда в противоположных направлениях.
Но это было не здесь. Здесь было хорошо. Этим переулком совсем не добраться до каких-нибудь нужных и важных дорог, а жить тут теперь не по карману почти никому. Поэтому здесь, в каких-то двух сотнях метрах от Тверской, здесь протекала совсем другая жизнь. Будто входя в очередную арку, ты проходил не совсем в неё и даже совсем не в неё, а попадал в самую неведомую Нарнию.
И прямо здесь одним сентябрьским вечером, светлым ещё, но с очевидной перспективой скорого отключения Солнца, сидел он. Сидел себе, и про него с виду и не скажешь ничего очевидного, кроме того, что это был он, что таких сентябрей случилось у него точно не меньше семидесяти, и что он очень хорошо понимал, как смерть отвернувшись к стене и закрыв  глаза, отсчитывает его годы очень давно настаивая на том, что уже и с половиной, и с четвертью прошло, осталось на ниточке и пойдет искать. Другого про него и не рассмотришь ничего.
Но скамеек в Москве мало, и хотя она долго, по старой неприязни к коммунальным вариантам чего-либо, искала глазами другую – других не было. И она села к нему. Она села к нему, достав из кармана свой телефон, и длинным пальцем начала стучать по нему, рисовать на нем немыслимые узоры. А потом заплакала. Сначала тихо, едва вздрагивая плечами. А потом навзрыд. И когда у невидимого наблюдателя окончательно назрел вопрос о человеческих качествах старика, в тот самый момент он и обнял её. Сначала аккуратно, а потом всамделишно.
Они сидели так ещё сколько-то, пока она не сказала вдруг.
- Он не любит меня. Я теперь это точно знаю. Не любит и не любил.
Она говорила этим самым зареванным голосом, который звучит так смешно и нелепо.
- Я не нужна ему. У него наверняка есть другая.
Она говорила так долго, влюбленные всегда говорят долго, и если их однажды не перебить, то они никогда не закончат. Кажется, будто говорить о своей любви они могут намного лучше, чем любить. И она говорила. Повторяясь и перебарщивая, говорила. А он слушал. Но в один из надцатых кругов обсуждения уникальных обстоятельств её насчастья, он вдруг заговорил и сам.
- Не нужна. Не любит. Не любил. Негодяй, скотина и бабник. Это ведь совершенно замечательно. Это замечательно, родная моя. И твоя жизнь теперь в твоих руках. Ты найдешь другого, заботливого, честного, любящего и навсегда. Он появится. Ты вполне себе ничего, даже с этой расплывшейся тушью. Даже с ней. Это совсем нестрашно, когда кто-то тебя не любит, с этим живут. Более того, с этим долго и успешно живут.
Она слушала его старческий, но очень мужской голос, слушала затаившись в попытке возразить. Объяснить, как белый свет сошелся клином на нём и только нём, что все это настоящая судьба, и что вечность мук в этом её положении необходима. Во всех двух значениях: нужна и не обойти её.
- Да-да, я помню, я вижу и уже почти что услышал все твои доводы. Я все знаю. Но я не упомню имен многих, кого однажды производил в такой вот высокий ранг. И эта амнезия, она случилась не вчера и не год назад. Я вполне в своем уме и твердой памяти. Просто жизнь происходит именно так. И все теряет масштаб со временем, почти все теряет.
- Почти?
- Почти.
- И нет ничего навсегда? Совсем ничего, с чем вы бы прожили свою жизнь, о чем вспоминали каждое утро просыпаясь, о чем жалели засыпая? Совсем ничего?
- Есть, но ты никогда не знаешь, по каким правилам сердце делит на зерна и плевелы.
- И как разделила у вас?
- У меня? – Он улыбнулся и на секунду замолчал. – Я помню, как мама ругалась с прабабушкой. Мне было года четыре. Они так люто ругались и мне было обидно за маму, но я боялся вступиться за неё. И от этого было очень стыдно. В первый раз в жизни, наверное. Вот и запомнил. А потом помню мне восемь лет, и живем мы бедно. И у меня день рождения, а родители дарят мне необычайной красоты деревянную машину. И я понимаю, как много из наших скудных доходов они отложили на неё, как важен я для них, как они старались. Я все это тогда понял, и держал машину в руках, и счастливее меня не было никого на всем белом свете. Не потому что машина, а потому что меня мама и папа любят. Такое было счастье. Потом помню мне двенадцать, и я засыпаю в комнате. За окном светит фонарь и повсюду уйма снега. А я не могу заснуть от мысли, что впереди такая огромная жизнь, и столько всего нужно сделать, и столько шансов на провал, и всего один единственный на успех. Обо всем лежу и думаю: об институте и женитьбе, детях и внуках. Двенадцатилетний. Представляешь?
- Неа. Я о таком не думала.
- А я вот практиковал. И ночь была такая темная-темная, только фонарь за окном. И громадность жизни надо мной нависла. И не пожалуешься ведь никому. Так и заснул. Утро уже не помню, а тот страх не состояться не хуже сегодняшней даты. Тут не угадаешь.
- Ну а любовь? Любовь совсем не помните?
- Ну я же не дурак, помню, конечно. Только не эту, не про слезы на скамейке. Потом другая остается. У меня другая. Помню Кристина уезжала на все лето куда-то в Казахстан. На 3 целых месяца. А я влюблен. Стою, провожаю на вокзале. А самого слезы душат. Мол, как я без неё 3 месяца. И она любит. А я стою и надеюсь, что она сейчас никуда не уедет. Махнет на все рукой и без моих просьб останется. Потому что любовь. А она уехала. И я сидел там на вокзале ещё час или больше. Так было обидно. Она потом раз двадцать уезжала, а запомнилось только в тот раз.
- И что теперь с ней?
- Я и не знаю. Жива, поди. Лет пятьдесят о ней ничего не слышал.
- А вам нисколечки неинтересно?
- Интересно, только редко. Вот сейчас с тобой говорю, и очень интересно. Кажется, даже будто я и люблю её сейчас. А завтра проснусь забуду, и вроде как неинтересно сразу и не люблю. С этим вообще не разберешь. Но с каждым годом поводов вспоминать о ней все меньше.
- И больше никого не было?
- Да как же им не быть. Случались. Только я их не помню. Почти никого.
- Почти?
- Почти. Помню Лизу. Любила она меня. Никто так не любил меня никогда. А я все не мог её в ответ. Так и расстались. Она потом думала про меня всякое. Думала, но любила. А я ни в чем не разубеждал. Мне была не велика тягость быть негодяем, а ей все проще. Любила. И я теперь не знаю, может любит где-то. Помню видел её в последний раз. Мы уже расстались тогда, думал спросит про другую – скажу – появилась. Не спросила. Я и не сказал. Так и сидели, обсуждали всякое. Я потом её до метро проводил. Стою и знаю, что больше не увижу. Очень больно было. Не люблю, ну или как-то не так люблю, а отпускать не могу. Родная. Обнял её, она ревет. А я знаю, сейчас закончу обниматься и все, больше не увижу. И так страшно, знаешь, как в двенадцать лет. Мог тогда не отпустить. А все равно отпустил. Надо было так. А потом и не свиделись. Она от кого-то чужого узнала о новой моей любви, придумала себе всякого и решила, что я подлец. А я может и дня за всю жизнь после этого не заснул, не подумав, как она там. Родная она мне была. А я её как ножом резал. Никогда себе не прощу. А ты говоришь. Не любит - это хорошо, это значит все только от тебя теперь зависит.
- Как же вы так?
- Да так только и бывает. Жизнь. А не было бы всего этого, считай и не жил. Впустую небо на паях со всеми коптил да помер. А ты не плачь. Все будет хорошо.
- Все тебе по молодым. - Послышался где-то сзади скрипучий голос старушки.
- А вот и мои хозяйва подоспели. – Сказал он, расплываясь в улыбке.
- Собирайся домой, скоро Аня с мужем приедет.
- Дочка. – Зачем-то сказал он извиняясь. – Пойду, не грусти. Жизнь.
- Вы его не слушайте, девушка. Он любитель свободные уши отыскать.
Девушка встала со скамейки, вглядываясь вслед двум удаляющимся фигурам. Сентябрь. Переулок Москвы.

Посмотри, чем я стал

Секунда. Стрелка вздрогнет и затаится. Секунда. Удар сердца, ещё один вдох. Секунда. Капля дождя разбивается о лобовое стекло, разливаясь мутным пятном, подставляя спину под щетку дворников.

В масштабе этой секунды все выглядит не слишком ужасным. И пока она все ещё длится, можно не помнить о том, что тебе, в общем-то, некуда ехать. Место, которое ты зовешь домом, им не является. Для этого места можно подобрать какие-нибудь менее сакральные названия: жилище, кров, квартира. Там не дом. А где он, дом этот, уже как-то не совсем понятно.

Раньше казалось, что где-то рядом с родителями. Они далеко, и там, в этом далёко, раньше горело тепло, о которое можно было греться в такие дождливые ночи. Но теперь, кажется, и этот маяк устал светить. Нет, ты безумно любишь родителей, но позволить себе считать их дом своим у тебя не получается.

А здесь, перед самыми твоими глазами, происходит жизнь. Твоя жизнь. Последняя. И если раньше ты не замечал, как пролетает день или неделя, то теперь в мелькание включились месяцы и годы. И нет ничего, кроме чувства вины. И самый твой календарь превратился в череду потерь, горящих шрамами-засечками.

Новый год. Новая жизнь. Все нужно, необходимо, начинать с самого начала. Я открываю дверь, протягивая ногу в щель, чтобы из неё не вылетела на лестничную площадку моя кошка, которой нет уже 3 недели. Она задохнулась у меня на руках, под чутким надзором ветеринаров и взглядами сестер. Ловлю себя на избыточности движения, прохожу внутрь. Включаю свет в комнате, и музыка врывается в уши.

Есть силы, и есть надежда. Нужно жить дальше. Пробовать и ошибаться. Плакать от отчаяния и смеха. Влюбляться и терять. В принципе, это и есть жизнь, и другой не будет.


P.P.P.P.P.P.P.P.P.P.S.

Здравствуй, моё прошлое, мое ласковое и незабываемое, сбывшееся и отболевшее, наверное, навсегда. Здравствуй, моя светлая грусть, мои осени и вёсны сгоревшие в знойных летах и морозных зимах. Здравствуй.
Теперь, когда я без оглядки иду в новую свою жизнь, и будущее ещё не наступило совсем, в этом мгновении настоящего, знай, что я ни о чем не жалею. Ни о ком. И музыка будет мне петь о тебе.
Можно забыть слова и мысли, дни и месяцы, облетевшие цветом яблони с веток от легкого дуновения ветра, все это можно забыть. Навсегда, без преувеличения и лишнего кокетства, внутри останется лишь чувство родства и безусловной душевной близости.
Я ухожу под грохот гроз и волн бьющихся в припадке о берег, под тихое пение ночного ветра. Ухожу. Ничего уже не случится с нами. И нужно и должно болеть этим, терзаться и выть, но я ухожу, улыбаясь твоим следам.
Никто не смог бы стать таким чужим, каким стану я вскоре. Никто не сможет быть так далеко. Я знаю это и не смею просить ни о чем. Давай ты просто будешь счастливее меня. Будешь сильнее и лучше, честнее и красивее. Давай? И тогда мне ничего не будет страшно во всем огромном мире.

Отправляя поезда

Я не знаю, есть ли в нашей системе железнодорожного сообщения какой-нибудь специальный человек, который провожает поезда. Его скорее всего нет. Это было бы нелепой расточительностью со стороны убыточных государственных монополий держать такого вот ненужного человека. Ненужного. Да и жестоко это. Подумать только - стоит он себе на перроне, смотрит как незнакомые люди расходятся по вагонам, и проводники сверяют паспортные данные пассажиров, констатируя им номер койки. Смотреть, ждать пока утихнут голоса людей, и останется только один - голос диктора на вокзале, вещающий об отправлении поезда в заданном направлении. И вот поезд трогается, а он стоит и провожает их, машет мысленно руками согреваемыми в карманах вслед. Ненужный человек.
Или нет. Или его взяли бы на работу с исконным и оговоренным в трудовом договоре правом однажды уехать в любую точку света на любом выбранном поезде. Уехать навсегда. Так, чтобы он провожал неописуемые толпы народа с целью однажды самому исчезнуть в дали. И он ждал бы. Высматривал таблички направлений, вглядывался в лица возможных попутчиков, искал пересечения надежд и чаяний. Тогда это было бы очень похоже на жизнь. На мою, совершенно точно.
Составы летят вдаль, а ты смотришь и думаешь, как однажды и ты куда-нибудь уедешь навсегда. Что ты имеешь на это право, и, кажется, даже хочешь этого. Но почему-то до сих пор стоишь тут. А составы летят куда-то, набирают ход и скрываются за горизонтом. И их уже не догнать, да ты и не пытаешься. Скорый до Тюмени, пассажирский в Челябинск, фирменный до Липецка. А нужен какой-нибудь другой. Ты не знаешь, какой точно. Но другой. А расписания нет и не планируется. Ждешь.

засыпая

А ночи бывают разные. Знаешь, такие разные, до невозможности. Я это очень отчетливо ощущаю, потому что все ещё помню времена, когда они были одинаковыми. Ты же понимаешь, одинаковые ночи. Когда ты ложишься приблизительно в одно время, с одним и тем же человеком, с одной и той же стороны кровати, видишь сколько-то одинаковые сны, и мысли в тишине тебя посещают одинаковые.
Мысли. Тебя ведь тоже посещают. В тот самый момент, когда ты устроился поудобнее и вот совершенно точно уже скоро заснешь, обязательно приходит мысль, которая обязательно отменяет твои планы если не полностью, то частично уж точно. И мысль эта чаще всего бывает какой-нибудь не очень радостной. Засыпая я никогда не думал, мол, скоро лето, будем загорать и солнца будет вдоволь до 11 вечера каждый день. Об этом перед сном мне не думается. Зато замечательно получается поразмыслить над какой-нибудь жизненной катастрофой, оценить все свое существования с высоты занятой позы засыпающего эмбриона.
И вот ты лежишь и думаешь, в одиночестве. Причем совершенно не важно, есть ли кто-то рядом, ровно ли он дышит и какой по счету сон видит. Все это неважно. Потому что одиночество никогда не про геометрическую близость тел. Оно вообще очень редко про тела. И ты думаешь сужающимся своим мозгом, который все же поддается сну. Думаешь, думаешь, думаешь. И так каждую ночь.
Я их очень хорошо помню. И ночи, и мысли. И если из однообразности дней как-то можно попытаться выпрыгнуть, то равновеликие ночи – это практически приговор, когда жизнь уже как-то встала на рельсы. Встала и катится себе куда-то. И так быстро катится, что не спрыгнуть. Даже кричать бесполезно. А кричать хочется.
А потом вдруг что-то случается. Что-то случается, что-то очень важное и большое, и ночи становятся разные. Ощутимо. И ты засыпаешь как угодно, только не по правилам приличия. По диагонали и в самых разнообразных вариациях расположения конечностей. У меня огромная кровать. Она правда большая. Даже для двоих. Даже для двоих толстяков. Все равно, как будто на вырост.  Я не знаю - зачем она мне, особенно теперь, но она есть. И каждый раз, когда я смотрю на неё, мне кажется, что проектировщик как бы приглашал будущего владельца открыть для себя невероятный мир полигамии.
Но это даже неважно. Я ведь о другом. Ночи теперь разные. Непонятно во сколько заснешь, и когда получится проснуться. А самое главное, непонятно для чего. Раньше было понятно: чтобы как-то раздробить жизнь на куски, отдохнуть и быть бодрым для свершений. А теперь эта система мотивов не слишком работает.
И тревоги теперь куда-то ушли. Не потому и не от того, что все разом наладилось. Но стало каким-то безразличным что ли. Ну, было что-то, ну, есть что-то, и что-то ещё обязательно будет. Все это понятно. Но теперь не вызывает никакого особенного страха. Я, кажется, впервые смирился с непредсказуемостью жизни.
И теперь, в два с лишним ночи, я пишу что-то на своем ноутбуке, на фоне играет рояль какого-то итальянца, и я скоро засну крепким ненужным сном. За окном безумный ветер. Такой, знаешь, когда радуешься внезапному облысению деревьев. В летнем парадном их бы точно поломало. А у меня под ними машина, поэтому я всем сердцем за их целостность. И жизнь течет во мне как-то и куда-то. Такие дела. 

моменты

Оригинал взят у ku_bo в моменты
Был ли это тогда ноябрь – я не помню, хоть не был пьян. Нам казалось, что мы хотя бы держим жизнь свою за края. Я молчал, улыбаясь часто. Слово, все-таки – это ложь. Мы жрецы неизвестной касты у которых под сердцем нож, и нельзя его просто вынуть, не заткнув собою дыру. Мы ничейные половины, мы касания рук и губ, мы мелодия несчастливых за которую все отдашь – вот бревно у кромки залива, вот источенный карандаш, вот слоны идут по брусчатке мелких перистых облаков. Вот печенье, гуашь, тетрадка и топленое молоко. Вот сосед выбивает коврик, вот соседка несет обед… неулыбчивая девчонка с глазом в верных полсотни бед замолкает при первой встрече, исподлобья глядит – молчит, чтоб ты понял, что в этот вечер получил от нее ключи. Пес скулит и бежит за кем-то на охоте своей во сне. Почему в такие моменты я хочу, чтобы выпал снег, и уйти по кровавому следу, ярко красным задобрив лес, почему я все время еду, будто место есть на земле, где я снова тебя увижу и нечаянно буду рад? Будто я почему-то выжил, будто в сердце моем дыра не имеет размеры круга в годовой оборот земли. Ведь, не смея любить друг друга, мы зачем-то любить могли.

20131019_170309